Глава 5. Космос Воробья


Старший Воробей был куда как серьёзнее младшего, в совхозе его ценили. Водитель высокого класса — ездил на всех видах деревенского транспорта, даже начальство возил. Крепкий хозяин — шесть коров держал, кучу еще какой-то живности. Да и дом у него был кирпичный, современный, в отличие от братовой старой бревенчатой избы. Огород там, сад, цветы в палисаднике. Жена строгая, тоже две дочки.
И пил он редко. По этой причине в первый год нашего Оковецкого бытия мы практически ничего о нём не знали. Правда, один раз он приезжал со своим братом. И буквально спас нас от замерзания. Случилось это в лютые морозы, за тридцать градусов было. Приехали в ночи, как это обычно бывало. Ничего не привезли, но выпить было надА.
Вообще у нас было правило — не наливать просто так. Но Младший Воробей был человеком слова, и ему можно было «давать в долг». Кроме того, он обладал редким обаянием, весёлый, добродушный — ну невозможно было ему отказать. В отличие от Старшего, который был явно трезвее и смотрел букой.
Питие зелья на Руси обязательно связано с ритуалами. И городские-то выпивохи стараются придерживаться старых традиций, а уж деревенские шагу без ритуала не ступят. Даже в случае тупого обмена «самогонка-товар», прежде чем вожделенный «пузырь» будет спрятан за пазуху и унесён в ночь, следует постоять и поговорить с хозяйкой о здоровье, житье-бытье и видах на урожай. А когда налит стакан (пусть даже один!) — положенный ритуал должен быть соблюдён чин-чинарём. На тарелочке сало, хлебушек, лук. Можно холодную картошечку, солёные грибочки; селёдочка — вообще замечательно. Но ни в коем случае не горячее! Потому как гость себя чувствует незваным и всем своим видом показывает, что он «на минуточку» — не разувается и не снимает верхней одежды, только шапку уважительно держит в руках и топчется поближе к порогу — мол, щаща уйду уже… ну если еще не нальешь… разве что..
Так они и вошли в дом, Воробьи-то — в теплых куртках, сапогах, с шапками под мышкой (чтоб руки были свободны — в одной стакан, в другой закуска), к столу с наскоро собранным «реквизитом» не пошли, попросили им прямо туда, к двери — подать. Опрокинул в рот Младший Воробей свой стакан с «беленькой», сжевал кусок хлеба с твердым, с мороза, сальцем — да и рухнул колодой навзничь поперёк порога, распахнув настежь двери в ледяные сени. Заснул, значит. Даже захрапел.
ПАром затянуло сени, а тридцатиградусный морозяка так и ломанулся в дом. Тут, учитывая габариты «гостя», надо понимать, что мы не только не можем закрыть дверь, через которую улетучивается так старательно накопленное тепло. Протиснуться или перешагнуть через «тело», не наступив на оное — тоже нет никакой возможности. Довольно долго, теряя драгоценное время, мы оторопело пялились на мирно храпящего Младшего Воробья. Потом разом бросились затаскивать его внутрь. Потом — вытолкнуть наружу. Ни фига. Это было все равно, что пытаться сдвинуть с места врытый в землю бетонный блок. Ни с места вообще.
Что характерно: Старший Воробей, который ничуть не уступал младшему ни в силе, ни в размерах, тоже принимал активное участие в операции, и с тем же успехом. То ли застрял его брат, то ли действительно что-то мистическое происходит с весом до такой степени пьяного человека.
После нескольких совершенно безнадёжных попыток сдвинуть бугая с места или хотя бы разбудить его, Старший Воробей вынес нестандартное рацпредложение. Надо налить еще стакан. Или лучше — прямо бутылку. Поскольку нас уже не спасали от холода надетые шубы, а кухня покрывалась инеем, мать, обреченно махнув рукой, выдала «пузырь».
Трезвый Воробей прополз по пьяному Воробью, отвинтил крышку и, сунув бутылку прямо под нос спящему, рявкнул: — Пей!!
И — о чудо! — по безжизненному телу пробежало неуловимое движение, зашевелились руки, потом ноги, на лицо начала наползать улыбка.
– Толкааай!! — заорал Старший Воробей и мы втроем, в унисон хрякнув, выпихнули вмиг полегчавшего исполина вон, захлопнув за ним дверь. Его дальнейшее существование на морозе нас в этот миг как-то совсем не волновало.
… После этого случая мы поняли, за что в первую очередь уважают в Оковцах Старшего Воробья. За смекалку.
Вот только грустный был какой-то Старший Воробей. Особенно когда выпьет.
В запои он, как уже говорилось, впадал крайне редко. За все время нашей жизни в Оковцах — ну может, два или три раза, не больше. И пил недолго, неделю максимум. Причём, «выхаживался» (выходил из запоя) сам, исключительно собственной силой воли.
У него была довольно жестокая по отношению к себе, но четко отработанная система.
Для местных обитателей, привыкших к тому, что только внешние обстоятельства заставляют гуляку «завязать» — ну там, травма, или категорическое отсутствие выпивки в радиусе сотен километров, или другая какая случайность — «стратегия выхаживания» Старшего Воробья была вообще выше всякого понимания и вызывала почти суеверный ужас. Происходило это так.
Погуляв от дома к дому вместе с честной компанией с недельку, он вдруг, неожиданно для собутыльников и независимо от времени года, запирался в сарае — не изнутри, конечно, а, по его требованию, снаружи его запирала жена — и находился безвылазно там в течение нескольких дней. Через дырку в двери для кошек жена ставила ему по нескольку раз в день банку с парным молоком. Из сарая этого, по свидетельству очевидцев, слышались иногда тяжкие стоны и вскрики. Но проходило два-три дня — и изможденный, мрачный, но трезвый и готовый к дальнейшей жизни Воробей выходил на белый свет.
… У деревенских обычно не принято особо спрашивать о душевных движениях, заставляющих людей действовать так, а не иначе. А вот городскому жителю это самое оно — узнать причину. Я не была исключением, и, снедаемая любопытством, напрямую спросила однажды Старшего Воробья — что даёт ему силы прекратить запой. В ответ он погрустнел, тяжко вздохнул и сказал неожиданное:
– Космос.
– Чего?.. — оторопела я.
– Космос, — буднично как-то повторил он. — Не даёт мне пить нормально.
Подумав, что он имеет в виду нечто другое, чем необъятную нашу Вселенную, полную звезд, я снова переспросила:
– Какой еще космос?
– Ну какой-какой… — пожал он плечами. — Обыкновенный, черный. Со звездами. — И Воробей повёл левой рукой в сторону, будто показывая: — Вот тут открывается — и п…здец. Страшно становится. Чуть пошевелишься — унесёт. Вот и приходится выхаживаться.
Наверное, у меня все ещё было обалделое выражение лица, потому что, взглянув на меня, он счёл нужным ещё раз пояснить:
– Ну космос, понимаешь? У кого-то — черти зеленые. А у меня — космос. Не повезло просто.