Глава 6. Мельничиха


Кто-то из великих говорил, что самая большая беда в человеке — это поверхностное мнение. И очень трудно удержаться человеку от этого греха, а исправить его может только время. Если бы мы уехали из Оковец после первой же зимы, мы бы, к примеру, посчитали, что там живут только пьяницы.
Хотя на самом деле это не так. Из двух тысяч человек, живущих там, запоем пили не больше десятка — да и те ТОЛЬКО ЗИМОЙ. Много это или мало в процентах — судить не мне. Но то, что без «градуса» выжить в деревне в условиях нашей зимы трудно, почти невозможно — в этом я убеждена. И дело даже не в том, что у нас на селе почти нет цивилизации. Вон, в Финляндии цивилизации этой хоть отбавляй. А вы видели, как они пьют? Причем, тотально — все. Большинство «управляется» с пьянством за выходные, но и запойных алкашей — столько же, сколько и у нас. Если не больше.
Другое дело, что водка — опасный и коварный союзник. Она убивает быстрее, чем обжорство, расхлябанность или любой другой способ потакать себе. Слабаки не выдерживают. А сильным она подспорье.
И ещё. Большая часть всерьёз пьющих в наших деревнях — пришлые люди, которые так и не смогли врасти в землю, обрести устойчивость.
… В Оковцах, как, наверное, во многих местах, где люди живут осёдло, — к чужакам относятся настороженно. Приветливо, но отстраненно. Нет, это не значит, что равнодушно. Если тебе требуется помощь или даже просто совет, можешь обратиться в любое время и в любой дом — откроют, помогут, посоветуют. Но не больше. И — с оглядкой на соседей. Только со временем это проходит. Недаром в народе про пуд соли говорят.
Хотя были в Оковцах и такие, которые полжизни прожив там, так и остались пришлыми. И уж старались, и участвовали во всех общих делах — а вот так про них зловредные бабки и говорили «всю дорогу» — мол, не оковецкие они, НЕ НАШИ.
Я не знаю, удалось ли нам в конце концов стать своими, «оковецкими». Знаю только, что «оковецкость» обретается не только корнями. Если ты делаешь что-то, что заслуживает уважения — будь то трудолюбие, или умение постоять за себя, или смекалка, или какой другой талант; если сможешь преодолеть злословие, без которого, наверное, невозможно ни одно замкнутое человеческое сообщество; если полюбишь эту землю как свою родную — вот тогда ты — и сам не заметив как, — стал «оковецким». И хотя останутся и сплетни, и ссоры, и трудности — это уже будут разборки своих.
В первую нашу зиму в Оковцах до этого было ещё ох как далеко. Внешне всё выглядело пристойно и даже приветливо. В деревне принято здороваться со всеми, даже с незнакомыми. Причём, здороваются там, что называется — «конгруэнтно»: искренне радуясь встреченному человеку, да бабки еще и по старинке, с поклоном — не в пояс, конечно, но с вполне различимым почтением. Придешь за молоком — тебя усадят, предложат чаю, расспросят о житье-бытье, обязательно угостят ребёнка. Вообще — если по делу, то всё вроде бы нормально. Особенно — когда один на один.
Но если, не дай бог, соседи рядом, тут сразу чувствовалась отчужденность. Ну и сплетни, конечно, просачивались. То один шепнет, то другой — обязательно доходили слухи разные. Уж не говоря о пачках «заявлений» в прокуратуру. Но этим занимались, как правило, люди «грамотные» — всякие бывшие учительницы и активисты.
А вот с самой ближайшей нашей соседкой мы вполне себе дружили. То есть, мы так считали, обмениваясь с ней угощениями и привозя ей всякие мелкие подарки из Москвы. Это уж потом, задним числом, сообразили, что это только мы к ней в гости заходили, а она к нам — ни ногой.
Её всегда чистенький и прибранный дом с красивым ухоженным палисадником стоял на самом обрыве, рядом с нашим, и сама она была крепкой худой старухой — одинокой и не очень-то приветливой. Редко, кстати, улыбалась — если улыбалась вообще. А говорила — ласково, по-старушечьи. Ходила всегда с палкой, быстро — и одна. Где-то в городе у нее были дети и внуки, мы их в первую зиму не видели. В деревне её побаивались и звали — Мельничиха. Мельничиха — потому что муж ее работал в стародавние времена на мельнице, останки которой чернели в реке прямо вот под обрывом возлее её дома.
… В конце января, когда наш дом только строился, мы ещё жили в чужом — старом, с русской печкой. Дело было накануне дня рождения моей дочки. Я возвращалась из магазина и, поднимаясь на наш холм, мимоходом заметила впереди, как Мельничиха, помогая себе своей палкой, скорым шагом уходит про тропинке от нашего дома к своему. Я крикнула ей приветствие, но она, даже не обернувшись, быстро скрылась за своим забором.
Я не придала этому значения — ну мало ли по каким делам она ходит, — но когда подошла ближе, увидела прямо на тропинке к нашему дому чернеющую в снегу кучку свежих угольев. Помню, что только удивилась — с чего это прямо на тропинке лежат угли. Но скинула их валенком с тропы и засыпала снегом. Пришла домой — да и забыла про это.
Весь вечер мы готовили праздничный обед на следующий день — должны были приехать гости из Москвы. Пекли пироги, в чугунном горшке томили в печке жаркое из свинины, резали салаты. За всеми этими занятиями я провозилась до глубокой ночи. Мама с дочкой уже легли спать, а я всё возилась на кухне.
И вот режу картошку в салат, а что-то мне не по себе. Потом вдруг поняла — запах.
В деревенской избе ведь вечно чем-то пахнет, то дымком, то едой. А тут странный какой-то запах примешался. Вроде как старыми тряпками. Походила по дому, поводила носом. Зашла в спальню. Темно, только дочкино сопение слышится — в деревне дети сладко спят. Подошла к печке, «лежанка» которой, как это принято в русских домах, была затянута цветастенькой занавеской.
Отдернула я занавеску, а оттуда повалили черные клубы едкого дыма! Мигом заполнили весь дом, дышать сразу стало нечем. Пожар!
…Дальше плохо помню, суеты и криков много было. Подняла мать, завернули дочку в сорок восемь одеял, вынесли на улицу, бросились в дом и стали выносить до этого тихо тлевшие и загорающиеся прямо в руках какие-то шубы, валенки и прочее тряпьё, которой осталось на печке от прежних хозяев.
Во дворе тридцатиградусный мороз поджигал тряпки — будто бензином обливал. Всё надо было делать очень быстро, мы, наверное, управились в считанные минуты, вынеся на улицу всё тлевшее барахло, а что не вынесли — залили водой в доме. Когда соседи прибежали (а в деревне пожар — самое страшное, что может случиться, все бегут на помощь) — мы уже победили огонь, хотя во дворе пылал костёр из тряпья, а дым ещё долго валил из распахнутых дверей дома.
Кто-то из соседей заметил, что Мельничиха не появилась, хотя её дом был к нашему ближе всех. Походили по дому, удостоверились, что опасности никакой не осталось — и, перекрестившись, разошлись.
… Это событие нас потрясло.
Конечно, во всём были виноваты прежние хозяева, которые затыкали дыры в печи всякими горючими материалами, и тряпки хранили там же.
Конечно были виноваты и мы — топили русскую печь весь день, чего, как нам разъяснили соседи, почему-то делать нельзя.
Конечно, мы — неумёхи, дом и печь — старые, стечение обстоятельств — неблагоприятное и всё такое.
Так мы посчитали. И только некоторое время спустя выяснилось, что деревенские думают по-другому. Ну то есть — совсем по-другому, чем мы.
Несколько дней в деревне только и разговоров было — про наш пожар. Люди сочувствовали, ахали, расспрашивали. Особенно — о том, что было ПЕРЕД пожаром, и кто из соседей прибежал на помощь. А узнав, что Мельничиха не вышла, замыкались и поджимали губы. Не помню уж кто спросил меня, не видела ли я перед пожаром углей возле дома. И когда я вспомнила, что — да, было именно так, и, сама холодея от догадки, рассказала про соседку, женщины — не испуганно, а с презрением, неожиданным по отношению к старухе — обмолвились, что Мельничиха «балуется» такими вещами. То есть, попросту говоря — колдует.
– Что, ведьма?! — обалдела я, мигом вспомнив про клюку в руке и прозвище «Мельничиха», на Руси ведь издавна считалось, что черти на мельнице обитают.
– Тууу там! (тверское словечко, означающее пренебрежительное «нет») Какая еще ведьма! Так, балуется…
Мельничиха, кстати, долго после этого с нами не общалась. Ну, или почувствовала, что мы изменились к ней, а может и правда что было. Мы так и не узнали правды. И зла на нее не держим — потом всё снова вернулось, и общались, и помогали друг другу…
Только вот мы тогда впервые, пожалуй, поняли, что мы с нашим поверхностным городским взглядом — можем тут пропасть. Всерьёз, без шуток и метафор. Надо было срочно меняться. И мы изменились.