Глава 7. Галя


Есть такое устойчивое мнение, что в русских деревнях мужики бьют своих жён. Не скажу про другие места — может, и бьют, но в Оковцах было, скорее, наоборот. Нет, не то, чтобы жёны били мужей — скорее, мужики там баб своих побаивались. Хоть и могли в общем разговоре поддержать известную «мудрость» про то, что «курица не птица, а баба — не человек», или ещё каким-нибудь безопасным способом выказать свое мужское превосходство. Но вступать со своей женой в открытое противостояние, а уж тем более поднимать на женщину руку — такое оковецким мужикам не было свойственно. Максимум — рявкнуть в ответ на бабское брюзжание, да и скрыться быстрее куда-нибудь — кто во двор дрова колоть, кто на работу, а кто и к соседу, у которого, по последним достоверным сведениям, заныкана «беленькая». Вот этот, третий вариант, был особенно неблагоприятен для семьи, и женщины всё-таки держали себя в руках и старались не слишком донимать мужей. Потому как он и кормилец, и отец детей, да и «жалко» — это главный аргумент в адрес мужиков, который мы слышали от оковецких женщин.
Непонятно поначалу было с этой «жалостью».
С одной стороны ни одна женщина не считает своего или любого другого мужчину слабым. С другой — требований почему-то к мужчине меньше.
Если, скажем, мужик спился — его «жалко».
А вот если женщина поддалась этому греху — этого ей другие женщины никогда не простят, это высшая степень падения, позор, который будет с ней всю её жизнь и даже ляжет на ее детей. Если таким детям удаётся не пойти по стопам матери, то всё равно лучше им уехать отсюда, потому что любые их промахи по жизни будут объясняться обреченным: «Да у них мать пьющая была».
Выходит, что на женщине ответственности, как ни крути, больше?..
Позже, наблюдая за деревенскими семьями и их судьбами, мы поняли: истинная власть в деревне принадлежит женщинам. Может быть, потому что они создают так называемое «общественное мнение». Может — оттого что именно женщины сохраняют традиции. А может, и потому что искуснее, чем мужчины, умеют манипулировать. По-любому получалось, что женщины вовсе не такие слабые, какими так любят прикидываться. А если это не так, то откуда тогда — «в горящую избу войдёт» и «коня на скаку остановит»?..
… Глубокой осенью в деревне особенно темно. Зимой — когда снег выпадет — уже полегче, а в ноябре, как стемнеет — чернильная темнота за окном. Это потом, уже став более опытными, мы специально кое-какие домашние дела откладывали именно вот на это тоскливое время года, а поначалу с наступлением осеннего вечера просто не знали куда себя девать. Сидишь, бывало, в доме, и от нечего делать в страхе прислушиваешься к разным незнакомым звукам. То в углу что-то зашуршит, то в сенях мягко рухнет. Ну, таким-то простым вещам всегда найдутся объяснения — мыши, или кошка свалила чего.
Но однажды, в такую вот тоскливую ноябрьскую ночь откуда-то с улицы донесся такой звук, от которого у нас буквально волосы встали дыбом.
Это был вой. Не собачий, и даже не волчий (о волках ещё будет рассказ), а — человечий. Но такой, блин, страшный, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Дооолгий, мучительный — он разносился по окрестностям в полной тишине, и местами даже был похож на какую-то невероятную, страшную песнь, бесконечно длившуюся на одной ноте. Холодея от ужаса, мы погасили в доме свет и долго пялились в черноту за окном. Где-то вдали, возле церкви, горел одинокий фонарь, отхватывая у ночи кусочки деревенского пейзажа. Еле угадывались перила моста над темным провалом реки, чернели крыши домов на фоне почти такого же черного низкого осеннего неба. Ни души.
На второй вечер всё повторилось. На третий мы заперлись в доме еще засветло. И снова кто-то выл. А мы боялись.
Потом, так же внезапно, как началось, — всё прошло. Но мы всё никак не могли успокоиться, и невольно ждали вечерами повторения.
Нужно было какое-то объяснение, и мы обратились за ним ко второй своей соседке — не Мельничихе, а другой, что жила напротив через дорогу, возле колодца: что за странный вой такой? — «Это Галя! — был будничный, и даже с некоторым хохотком, ответ. — Третья ваша соседка. Она когда пьёт — вот так вот воет».
Нам, конечно, полегчало. В смысле — страх отпустил. Но непонятки остались. А главное — нам никак не удавалось увидеть эту нашу третью соседку.
К нам она за всю зиму ни разу не зашла, у нас тоже не было случая к ней обратиться. И хотя ее дом был в сорока шагах от нашего, мы с ней ни разу не пересеклись. Видели издалека некрупную фигурку — да и всё.
Но однажды, когда уже сошёл снег, в один из первых ласковых дней, которые случаются весной и так похожи на начало лета, Галя вдруг сама к нам пришла. И снова — напугала меня до полусмерти. (Позже, когда мы уже познакомились ближе, выяснилось, что это у неё вообще «фишка» такая была. Не пугать, нет. Скорее — поражать наше воображение…).
Дело было так.
Я сидела на пеньке возле старенькой «чёрной» бани, которую мы восстановили из руин и успешно осваивали всю зиму — и, вдохновленная погожим днём, увлеченно стирала в тазике бельё. «Увлечённо» — это не фигура речи, а чистая правда. Коричневатая на вид вода из нашей реки была такая мягкая, что отстирывала самые безнадёжные пятна, и стирка неизменно превращалась в увлекательное и завораживающее занятие. Мама с дочкой ушли куда-то в магазин, а я, притащив пару вёдер воды, нагрела их здоровенным кипятильником и, устроившись во дворе, с удовольствием предалась любимому занятию.
Уж не знаю, какое такое шестое чувство подсказало мне чьё-то присутствие — и травинки не шелохнулось, ни тени мало-мальской не промелькнуло, но что-то заставило меня прервать стирку и поднять глаза. Стыдно признаться, но увидев, КТО стоит передо мной, я заорала и вскочила с пенька, уронив в таз недостиранную футболку.
А стояла передо мной форменная Баба Яга, одетая в черную юбку до земли, меховую тужурку, на ногах — здоровенные кирзовые сапоги. Всё, как полагается, короче. На небольшом и худом, но жилистом и сильном туловище с длинными масластыми руками торчала огромная голова в платке, завязанном по-деревенски под торчащим вперёд острым подбородком. Смуглое до черноты лицо в бороздах крупных морщин, длинный, как щель, рот — и выдающихся размеров носяра, похожий на топор. А надо всем этим великолепием ярко сияли неожиданно ясные, цвета летнего неба, синие глаза.
– Здрасьти, — хихикнула Баба Яга, смущенно прикрыв рот почти мужской ладонью. — Я ваша соседка. Галя.
… Так мы познакомились с одной из самых обаятельных, веселых и необычных обитательниц Оковец.
Люди звали её Колунихой, а всю ее деревенскую родню, которая состояла из двух братьев — Колунами. Это прозвище не имело отношения к фамилии, а относилось, так сказать, к «внешним характеристикам». Все Колуны имели здоровенные, особой стати носы, по форме напоминающие колун. Если кто не знает — это такой вид топора, только более тяжелый и предназначенный не для рубки полена, а именно для раскалывания пней.
Все трое «Колунов» «выпивали», и все были чрезвычайно яркими личностями.
А Галя — просто скопищем контрастов.
При своей, мягко говоря, странной внешности — она была по-девичьи стеснительна и по-женски кокетлива.
Будучи работящей и хозяйственной (у неё всегда было минимум две коровы, овцы, куры и огромный огород) — осенью и зимой впадала в периодические запои. Тогда она пропадала на неделю, а то и больше, не показываясь никому на глаза и стараясь вообще не выходить из дома. (Однажды по какой-то необходимости я зашла к ней как раз в такой период. Двери у нее почти всегда открыты, я свободно прошла в дом, но не застала Галю. Думаю, она пряталась. Помню, меня поразил чисто выскобленный пол и порядок в доме.)
Она была самым стеснительным человеком на свете — и при этом обладала цепким ироничным умом: никогда нельзя было понять, говорит она всерьёз или шутит.
Даже будучи в затяжном запое, она никогда не просила у нас выпить. Но всегда находила время угостить нас какой-нибудь деревенской снедью — просто так.
Она была очень образованна. Может быть, много читала, а может что-то такое было в ее семье, о чём мы не знали (её младший брат тоже поражал своими познаниями), но цитатами она сыпала легко, прекрасно разбиралась в литературе и частенько напоминала мне какую-нибудь забытую фамилию писателя или пересказывала сюжеты книг.
И еще была у неё одна удивительная черта, отличавшая её от других оковецких женщин. Она никогда не злословила. Могла смеяться над собой, над своими братьями, но никогда — над другими.
Жила она одна в большом, скромно обставленном доме, в городе у нее был сын с семьёй, время от времени привозивший на лето Галиного внука, ставшего на годы главным соратником по шалостям для моей дочки.
В общем, полюбили мы Галю, несмотря на все странности. Но я была бы не я, если бы не попыталась выяснить про тот страшный вой, который мы слышали первой осенью и который потом еще не раз повторялся.
– А с тоски, — просто ответила Галя, а в глазах вечные её ироничные смешинки. — Тоскливо мне. Грустно. Жизнь у меня была тяжёлая… Считай, не было жизни-то никакой. Я ж двенадцать лет за парализованным мужем ходила. Чего б мне теперь не выть..
Ну, чёрт её знает — правду говорит или посмеивается. Но про парализованного мужа врать ведь не станет, решили мы. Сочувствовали ей. Тяжело, правда.
… – Ага, — пояснили нам оковецкие женщины. — Ещё бы она не ухаживала за мужем. Она ж сама его обухом топора и огрела по башке. Вот он и слёг.
– Как?! — ахнули мы. — Это ж преступление!
– Дык за дело получил, — был жесткий ответ. — Руку поднимал. Бил сильно… А своё преступление она отработала.. Как раз двенадцать лет каторги и получается..