Глава 8. Маринка, Дарёшка и прочие гуси-ху..си


Можно сколько угодно прикрывать глаза розовыми очками, а уши ажурными затычками, доказывая себе и другим, что в русской деревне проживешь и без мата. Но реальность такова, что матерный язык является не просто частью деревенской жизни, но её верным подспорьем, а иной раз вообще единственно эффективным — и даже в некотором роде магическим — средством в извечном противостоянии человека с миром.
Городскому жителю, который чрезвычайно редко оказывается в ситуации прямого столкновения с силами, во стократ превышающими его возможности, — этого не понять. Но и даже тому, кто благодаря городской обустроенности обходится в своей повседневной жизни без мата и на этом основании яростно борется за «чистоту русского языка», — в по-настоящему опасной ситуации приходят на ум те же самые слова, что и «некультурному» деревенскому мужику. И пусть, как говорится, бросит камень тот, кто скажет, что с ним такого не бывало. А если таковой найдётся — значит он или забыл нежелательный эпизод, или откровенно лукавит.
Невнимательному наблюдателю может показаться, что матом говорят в деревне все и бессистемно. На самом деле это совсем не так. Существуют довольно жёсткие неписаные законы, ограничивающие применение матерного языка. Далеко не всегда и не везде можно прибегать к этому средству. И именно в такой формулировке. В деревне матом не ругаются, мат на селе ИСПОЛЬЗУЕТСЯ КАК СРЕДСТВО. К нему — ПРИБЕГАЮТ.
Разумеется, есть и там люди просто с «грязным» языком, нарушающие эти негласные правила, то и дело перемежающие свою речь матерными словами просто по молодости, от неразвитости или по грубости натуры. Таких в деревне не любят, их одёргивают, считают грешниками и грубиянами. Про них так и говорят — «ругается».
Но даже такой деревенский «маргинал» никогда не выругается в церкви, возле икон или в присутствии священника, а если вырвется крепкое слово при чужих детях, то прикроет нагрешивший рот рукой или извинится.
Мат также нельзя использовать личностно, если не имеешь намерения напрямую оскорбить человека.
Нежелательно материться с раннего утра и перед самым сном.
За всеми этими предписаниями внимательно следят деревенские старухи, которые обладают правом не только сделать замечание, но иной раз и замахнуться, а то и врезать палкой особенно зарвавшегося нарушителя.
Правда, все же есть две категории «лиц», которым разрешается использовать матерный язык в повседневной жизни.
К первой относятся люди, обладающие острым ироничным языком или даром рассказчика. За тонкий и уместный комментарий, точную метафору и смешной рассказ такому таланту прощается любая «ненормативная лексика», даже личностного свойства. Такие люди, как правило, являются настоящей кладезью бесчисленного множества прибауток и пословиц, — и старинных, доставшихся в наследство от предков, и собственного изобретения, иной раз созданных прямо здесь и сейчас.
Во второй категории исключений расположились — пастухи. Причём, пастухам разрешалось именно РУГАТЬСЯ. Страшным, пятиэтажным, с «подвывертом», матом. Таким матом, что, как говорится, небесам бывало жарко.
Почему именно пастухи обладали такой привилегией, мы узнали только тогда, когда у нас самих в хозяйстве завёлся так называемый «крупный рогатый скот». И то не сразу, а — по весне, когда пришла пора выпускать животных на пастбище.
… С появившимися у нас первыми курами мы управлялись на удивление легко. Может быть, конечно, эти конкретные куры были уже выдрессированы прежними хозяевами, может, ещё в чём была причина, но проблем у нас с курами не было вообще. Да и какие с ними могут быть проблемы — махнул рукой, они и побежали куда надо. Бросил им зерна или остатки человеческой пищи — они и рады: толстеют и исправно несут сладкие деревенские яйца.
Вдохновлённые первыми успехами, мы завели троих гусей — гусака и двух его гусынь. С этими было немного сложнее. Гусь — птица сильная и умная, и может, если что, за себя постоять. Недаром в деревне не всякая хозяйка гусей держит: к ним особый подход нужен. Гуся, как курицу, в сарай не загонишь силой — можно и парой синяков поплатиться. А наши — так вообще сами выбрали себе место ночёвки.
Часть фундамента нашего дома в то время еще не была доделана. Дело в том, что дом наш, который мы строили безо всякого плана, практически наобум лепя его из старых срубов, новых брёвен, собственных фантазий и смекалки деревенских строителей, — представлял собой довольно сложную для сельского сооружения конструкцию и «архитектурно» состоял из двух основных частей.
По сути, это были скрепленные воедино два вида деревенской избы: знаменитой «пятистенки» и четырёхстенного сруба. Последний был собран из двух «пустошинских» домов и состоял из старых и сухих брёвен. А пятистенка — из новых, свежих, еще источающих смолу. Так вот, этим новым брёвнам требовалось просушиться. По-хорошему надо было ждать год, а то и больше, чтобы вселиться в такой дом. Но нам-то было невмоготу, поэтому спали мы в старом срубе, полностью пригодном к жизни, с тёплым полом и стоящим на кирпичном фундаменте. А дневное время проводили в двух частях нового, покоящегося только на каменных блоках и открытого снизу всем ветрам.
Вот там-то, под новым срубом, и поселились наши гуси. Все попытки отправить их ночевать в хлев провалились, и мы плюнули на это безнадёжное занятие, позволив своенравным птицам спать там, где им хотелось.
Надо сказать, что ненасильственная эта тактика оправдала себя. Мало того, что гуси стали нам доверять, а мы перестали их бояться. Поселившись с нами практически в одном доме, эти удивительные птицы взяли нас под свое покровительство, полностью подтвердив известную поговорку про Рим и гусей. Никто не мог незамеченным пройти по дороге мимо нас, не говоря уж о том, чтобы подойти к забору. По уровню децибел гусиного гоготанья, доносившегося из-под пола, мы всегда точно могли определить, идёт ли кто просто мимо или завернул к нам на холм.
Был, правда, один незначительный побочный эффект от такого симбиоза с гусями. Вожак, записав нас в свою стаю и оценив нашу, так сказать, гендерную принадлежность, по трезвому размышлению решил, что должен не только сопровождать нас куда бы мы ни пошли, к соседке через дорогу, или в магазин на другом конце села (то еще было зрелище!), — но и исполнять по отношению к нам, как бы это сказать помягче… супружеские обязанности!
Правда, его «грязные домогательства» дальше «предварительных ласк» в виде нежных прищёлкиваний клювом, томного любовного гоготания и обвивания шеей вокруг ног, — не заходили, но вот нашим гостям мужеского пола, изредка приезжавшим из Москвы, время от времени доставалось по-настоящему. Не дай бог было вожаку маленькой гусиной стаи увидеть, как кто-то из мужчин близко подходил к хозяйкам или даже просто слишком оживленно разговаривал. Гусак всегда нападал неожиданно и бил со снайперской точностью «куда надо». «Надо» — ему, разумеется, а не сопернику.
Во всем остальном с гусями у нас была идиллия, и мы пошли дальше.
А именно — купили козу. Этот «квест» был посложнее и звали его Маринка.
Хотя по зиме, пока она стояла в хлеву, всё складывалось замечательно. Несмотря на наши поначалу не очень умелые манипуляции во время дойки, Маринка вела себя спокойно, ела хлеб из рук, звуков почти не издавала, а главное — снабжала нас изумительным молоком, благодаря которому я и сейчас не понимаю, что люди имеют в виду, когда говорят, что козье молоко имеет запах. Можно было даже поговорить с ней, она что-то такое «мекала» в ответ — и даже погладить по спине.
Вот только глаза её как-то «напрягали». Если кто не в курсе, у коз необычный зрачок — узкий и горизонтально вытянутый, отчего во взгляде их невольно чудится что-то нехорошее, насмешливое, а то и вовсе — дьявольское. Смотрит она на тебя этим своим крокодильим глазом, и хрен поймёшь, что у неё на уме.
С приходом весны, а значит, времени выпускать скотину на пастбище, — выяснилось, что у козы на уме много чего. И все её затеи направлены на то, чтобы изумлять и пугать своих хозяев. Начала она это дело с места, что называется, в карьер.
В этот день случилось редкое православное совпадение. Пасха пришлась на 7 апреля, День Благовещения. Такой двойной праздник случается чуть ли не раз в сто лет, и нам только ленивый не напомнил в тот день в деревне, что работать нельзя, что «птичка гнезда не вьёт», «девка косу не чешет» и всё такое в этом же духе.
Ну мы и не собирались работать. Весна была ранняя, снег сошёл, и хотя молодой травы ещё не было видно, стояла такая теплынь, что мы разделись совсем по-летнему. Накрыли во дворе стол и уселись поесть «на воздухе» наваристого борща с чесночком и сальцем. И так нам было благостно, что не помню уж, по чьей инициативе, решили мы разделить эту весеннюю радость — со «скотинкой». То есть — выпустить Маринку попастись. Козу выпустить — это ведь не работа?..
Сказано — сделано. Долго спорили, как полагается козу привязывать — за рога или за шею. Наконец, решив, что за рога правильнее, накрутили ей там каких-то узлов и привязали на краю огорода к столбу в заборе. Постояли, полюбовались на то, как она вдыхает ноздрями тёплый весенний воздух, и пошли к дому. А пока шли, коза наша повесилась. Обернулись — а она висит на заборе и хрипит.
Сразу скажу — мы её спасли, хоть и напугала она нас сильно. Верёвку — перерезали, после чего остаток дня носились за чёртовым животным по участку, пытаясь поймать.
Вряд ли, конечно, она собиралась покончить жизнь самоубийством. А что она там вытворяла, чтобы повиснуть шеей на веревке, запутавшись в заборе — осталось для нас загадкой. Скорее всего, она пыталась влезть на забор, поскольку, как позже выяснилось, вскарабкаться на крышу гаража или сарая для неё вообще была сущая ерунда.
Гоняясь за Маринкой то по двору, то по огороду, мы поняли, что это тебе не куры. И кричали, и руками махали, а всё без толку. Страхом или силой, как выяснилось, её не возьмёшь — стоит, смотрит на тебя наглыми своими глазами и только нижняя челюсть ходит туда-сюда, пережёвывая торчащую изо рта траву. Но стоило нам сделать малейшее движение, как она со всей свойственной этой породе ловкостью, совершая какие-то немыслимо гигантские прыжки, мигом оказывалась на безопасном расстоянии — и вся беготня начиналась сызнова.
В тот день помощь пришла с неожиданной стороны. Звали нашего помощника Амур, и это был приблудившийся к нам за зиму умный и спокойный пёс с телом крупной овчарки на неожиданно коротких, хоть и сильных лапах. Наверное, он долго наблюдал за нашей беготнёй, пока ему всё это безобразие не надоело, и тогда он одним точным прыжком сбил козу с ног, ударив ее в бок своей мощной головой. Мы навалились на беглянку, как тюремные охранники на взбунтовавшегося арестанта, но, как выяснилось, это уже не понадобилось. После нападения собаки Маринка вдруг сделалась покорной и мирно проследовала к месту своего заключения, где невозмутимо предалась поеданию сена, как всегда равнодушно поглядывая на нас своими странными глазами. Будто ничего и не случилось.
Наученные горьким опытом с Маринкой, мы с ужасом поглядывали в сторону Дарёхи — тёлки, которая к тому времени стояла у нас в хлеву. Она была яловая — то есть нетелившаяся, молодая, и мы приобрели её еще зимой, возлагая большие надежды на будущее, но совершенно не подумав о том, как будем управляться с этакой махиной. Поначалу она была небольшой, тощей и робкой, но у нас быстро отъела бока, заматерела, обнаглела и к Егорьеву дню, 6 мая, когда в Оковцах традиционно начинается пастбищный сезон, представляла собой вполне взрослую корову, с копытами, рогами и за сотню килограммов весом. Такую, понимали мы, Амуром не возьмешь.
Начав ходить в стадо, тёлка подтвердила все наши опасения. То есть, если, скажем, утренний путь стада пролегал мимо нашего дома, то всё происходило гладко. Услышав своих «соплеменников», корова с приветственным мычанием сама спешила к дороге.
Чаще всего проблемы возникали при возвращении с пастбища. Дарёхе ни за что не хотелось расставаться с подругами и тащиться в тёмный хлев, а хотелось наоборот — скакать в чистом поле под открытым небом, жевать свежую травку и строить глазки быкам. А потому, завидев нас, несчастных своих хозяев, вместо того, чтобы, как полагается всем порядочным коровам, покорно склонив голову, идти домой, — она, задорно задрав хвост и высоко поднимая ноги, уносилась в поля, заставляя нас в мыле гоняться за ней по всему селу. За этим увлекательным занятием мы напрочь забывали про козу, которая побродив по окрестностям, возвращалась домой самостоятельно и ждала нас, мирно пощипывая листья с кустов крыжовника, капусту в огороде и другие всякие полезные и выращенные тяжким трудом продукты питания.
С наступлением жарких дней ситуация только усугубилась. Появились слепни — страшный бич домашнего скота, лишающий коров покоя, а значит и молока. Теперь коров доили днём не в поле, а дома, куда приводили на самое душное время, часа на четыре. Мы жили как в чаду. Ну посудите сами, долго ли человек может продержаться в таком режиме.
В пять часов нужно вставать, чтобы, попоив корову, выгнать её в поле. В двенадцать стадо пригоняют обратно, что для нас означало очумелую двухчасовую беготню по самой жаре. В четыре — снова в поле. А вечером, часов в девять, коровы снова возвращались домой. Но это — чужие коровы, а для нашей это, наверное, было самое интересное время. Дотемна, по вечерней прохладце, она устраивала нам гонки до тех пор, пока не уставала сама. И на следующий день этот ад повторялся.
Никто нам не объяснял, что с этим делать, все сочувственно вздыхали и любовно поглаживали своих бурёнок.
Мы сами догадались от отчаяния.
Как раз вот — наблюдая за пастухами. Ведь им приходилось управляться не с одной недорослем-тёлкой, а с целым стадом взрослых животных, в котором были, на минуточку, и быки.
Нет, конечно, у пастухов были и кнуты, и иногда собаки. Но это, как выяснилось, всё — второстепенные атрибуты. Собака больше для компании самого пастуха, на корову она не пойдёт. А на кнут частенько животные и не реагировали. Главным средством, заставляющих огромное, голов в двести,стадо подчиняться, были крики пастухов. И не простые крики (мы пробовали орать такими же гортанными голосами), а — матерная брань.
Верная своим городским предрассудкам, я долго не решалась в полный голос кричать на Дарёху матом. Но однажды, что называется, природа взяла своё, и я, до седьмого пота набегавшись по лугам, неожиданно для себя заорала на чёртову скотину таким «трёхэтажным», что сама удивилась. И — испытала невероятное облегчение.
Потому что моя корова вдруг стала такой, как все. Она остановилась, развернулась и, будто только этого и ждала — спокойненько направилась в сторону дома.
С тех пор проблем у нас с домашней скотиной — не было. Даже не требовалось испытывать какие-то специальные сильные чувства, чтобы, так сказать, эмоционально соответствовать произносимому тексту. Для достижения нужного эффекта достаточно было чуть прибавить громкости, чтобы заветные слова донеслись до предназначенных (ну, разумеется, не городских!) ушей:

– А нууу, ё.. твою мать, бл…дь, пошлаа домоой!