Глава 9. Сиван


Хотите верьте, хотите нет, а в Оковцах не бывает гриппа. По крайней мере, при нас не было ни разу — это в то время, когда каждую зиму вся Москва неделями валялась в температуре и кашле.
Нет, дети там, конечно, тоже могут что-нибудь этакое выдать, простудившись, или по своим каким-то внутренним резонам приболеть. Вдруг температура скакнёт у ребёнка, и, по городской привычке, обречённо думаешь — ну всё, теперь надолго. А на следующий день — ничего. И на следующий. И через неделю. Ни температуры, ни соплей, ни кашля. Будто почудилось.
Может, конечно, Оковцы — место такое особое, целебное. Да и вообще на природе организму легче справляться с болячками. Недаром советские врачи говорили: «В деревне у нас и колбаса не портится, и дети не болеют».
И даже если в самый пик эпидемии кто-нибудь из Москвы приезжал с гриппом, в Оковцах вирус не приживался, увядал на корню.
Так что дело было, как ни крути, вовсе не в богатырском здоровье местных жителей.
Думаю, главная причина — в отношении. Ну какой может быть постельный режим, когда нужно дров наколоть, печку растопить, скотину накормить, корову подоить?.. И встаёт девяностолетняя бабка, кряхтя и хватаясь за спину, и печку топит, и корову доит. Кольнёт где — она снова вспомнит:
«Можно, конечно, дойти до местной больницы (в Оковцах была и такая), поболтать с фельдшером об украденном «давеча» старом шифере, снятом аж в позапрошлом году и без дела валявшемся на больничном дворе, но это далеко идти-то, да и не секрет ни для кого в деревне, кто именно этот шифер умыкнул и Морячихе за бутылку самогона продал..
А ещё ведь надо к соседке зайти, узнать, чем у неё там ссора со свекровью закончилась. И в совхозе зерна курам прикупить, вон уж кончается. И — чуть не забыла! — в магазин-то сегодня обещали подсолнечное масло завезти…»
С подсолнечным маслом у местных жителей вообще отношения были особые. В Оковцах свято верили в то, что если смешать оный продукт с самогонкой, то получается волшебный чудодейственный эликсир, который лечит — решительно всё.
Секрет заключался в пропорциях и дозах, в зависимости от характера недуга и габаритов пациента. Для одних случаев достаточно было капли самогона на столовую ложку масла. В других — стакан зелья на бутылку. Большие дозы предписывались мужьям и крупной скотине, малые — детям и птицам.
Тут следует понимать, конечно, что этакая адская смесь — крайнее средство, предназначенное для острых случаев. Случилась ли у ребенка высокая температура, или муж чем-то отравился, или у коровы живот вздулся — надо срочно дать выпить болезному «маслица» (так это называлось).
Другое дело, что именно острые случаи считались в Оковцах болезнями. Все остальные — это так, временные недомогания. А для лечения таковых (как, впрочем, и для просто профилактики) у деревенских существовало такое множество разных снадобий и рецептов, что впору было составлять особый каталог с подробными описаниями. У каждой бабки были свои лечебные средства, состряпанные, на первый взгляд, из того, что только что нашлось в хозяйстве — в огороде, дома или даже в хлеву. Если, к примеру, болит зуб — положить на больную десну кусочек сала и держать во рту, пока не растает (минут через двадцать боль проходит — мы сами не раз пробовали). Если пятка — привязать к ней лист лопуха. От кашля лечит сок репчатого лука с мёдом. А от радикулита — веник из крапивы в баньке…
Конечно, некоторые держали дома и лекарства. Но именно — держали, не больше. В одной такой «аптечке» я видела советский «норсульфазол», 1968 года выпуска. Держали оковецкие жители эти лекарства, мне кажется, больше из уважения к официальной медицине. Или по совету родственников из города. Пользовались ими крайне редко, да и то — теми, в которые однажды свято поверили. Одна женщина по всякому болезному поводу предлагала выпить «ножку», говоря, что помогает эта неведомая «таблетка» от любой боли. Горькая только. Не сразу разобрались, что так она называет но-шпу.
Но был в Оковцах человек, который умел лечить «словом». Не разговорами, не психотерапией, а — СЛОВОМ. По-русски — заговором.
… Первые месяцы нашей жизни в Оковцах я ещё работала. И хотя мне удалось так наладить свою работу, что в Москве я проводила неделю, а в Оковцах две, я буквально разрывалась между городом и деревней. С одной стороны — страшно было остаться совсем без средств к существованию, тем более в Оковцах у нас хозяйства еще практически не было. С другой — в деревне маленькая дочка, и мне хотелось постоянно быть рядом с ней.
И то ли от усталости, то ли от тоски, а может быть как раз от того, что я никак не могла принять единственно верное решение, я начала болеть. Когда в Оковцы приезжала — выздоравливала, возвращалась в Москву — и, как говорится, «снова-здорово». Конца и края этому круговороту не было, я вконец измоталась, и однажды женщина, у которой мы купили козу Маринку, привела ко мне своего мужа. Женщину звали Клава, в народе ее называли «Сиванихой», а муж ее, соответственно, был — «Сиван». По фамилии — Сивановы.
…Пришёл рано утром, до света, пожилой, но крепкий дядька — невысокий, кряжистый, похожий на белый гриб с небольшой шляпкой и толстой, вросшей в землю ножкой. Чуть монголоидное лицо, говорил с акцентом, улыбчивый. Покивал, мельком глянул на меня, попросил до вечера не есть ничего. Только воду пить.
К вечеру снова пришёл, уложил меня на постель и стал, под нос напевая что-то на непонятном языке, водить корявой крестьянской рукой над моим телом. Вся процедура заняла не больше пятнадцати минут. Пахло от него, помню, молоком и травами какими-то. Боль прошла сразу, а на следующий день ушла и температура.
Так мы познакомились с главной для нас оковецкой семьёй, которая пришла в деревню лет сорок назад, да так и осела, поселившись в доме на перекрёстке возле церкви. И если Клава ещё была из местных, тверских, то дядя Саша Сиван родом был вообще откуда-то из глухой марийской деревни. Откуда точно и чем занимались его марийские предки — не могу сказать, поскольку был Сиван неразговорчив, всё больше кивал и улыбался. Своим удивительным умением лечить «словом» не хвастался и не зарабатывал на жизнь. Тем более, что этот талант был у него далеко не последним. Я вообще до сих пор не знаю, было ли в деревенском быту что-то, чего Сиван не умел. Оковецкие женщины, которые по разным причинам оставались без мужиков в доме, вообще молились на него. Потекла ли крыша, сломался ли забор, нужно ли выкопать новый колодец, построить сарай или даже дом — по всем поводам звали Сивана. Руки у него были золотые, голова смекалистая, а сердце доброе. Делал он всё обстоятельно, что называется — «на века». (Правда, оттого, что он никогда не отказывал в помощи односельчанам, часто страдало его собственное хозяйство.)
Был он не только мастером по части поправить, построить, отремонтировать.
Никто в Оковцах лучше него не знал окружающей местности. Весь заповедный Оковецкий лес, все холмы и луга, реки и болота в округе он не просто исходил вдоль и поперёк. Вся эта природа, казалось, находилась под его, Сивана, покровительством — точно так же, как, скажем, все местные бабки, оставшиеся без мужской руки. Он постоянно шастал по лесу, поправляя там что-то, присматривая — я даже подозреваю, что он иногда подкармливал там разных диких обитателей.
Несмотря на то, что свою работу он никогда не брал плату ( ну разве что после уговоров иногда соглашался на «стакан» — но не больше, «а то Клава ругаться будет», в этой семье никогда не голодали, ибо, кроме всего прочего, Сиван был замечательным охотником и рыбаком. Рыбу ловил быстро и ловко, буквально с утречка, к завтраку. И не только для себя, а и для соседей, и мы не раз лакомились карасями, а то и судаком, принесёнными дядей Сашей.
На охоту уходил надолго — на несколько дней, при этом никогда ничего не приносил больше, чем нужно — то есть, для продажи. Утку ли, зайца подстрелит, а то и в силки поймает — и всё. На большого зверя типа лося он никогда не ходил — не из слабости или старости (был он покрепче многих молодых), а именно вот из-за отсутствия необходимости: «Зачем? Семья-то — я да Клава…»
Дети и животные липли к нему, как мухи на мёд. И с ними он становился разговорчивым. Моя маленькая дочка могла часами с ним что-то такое своё важное-детское обсуждать, как с равным. И он никогда ей не отказывал в просьбе спеть «марийскую песенку».
Трудно рассказывать про него. Может быть, оттого, что слишком много всего хочется рассказать. А может, и не был он вовсе человеком, а был добрым духом Оковец, и именно благодаря ему это место и было таким чудесным…
Как и полагается доброму духу, Сиван был одним из самых незаметных и ненавязчивых людей в Оковцах. Он не ходил по дворам и не предлагал помощь. Почти всегда «агентом» выступала его жена Клава, которую он всю жизнь нежно любил, и которая постоянно пилила его за то, что дома куча работы не сделана, — и тут же требовала, чтобы он помог соседке построить курятник, а другой соседке — вылечить корову, а третьей — поправить забор, а четвертой…
Впрочем, Клава — это персонаж, который требует отдельного рассказа…