Глава 11. Инопланетяне


Мало того, что первый год нашего пребывания в Оковцах был сам по себе тяжёл и проходил под флагом непрестанных битв — с собственной неопытностью в деревенском быте, городской телесной «непривычкой» к бесконечным физическим нагрузкам и, так сказать, «трудностями вхождения в новый коллектив».
Казалось — и сама природа оковецкая поставила своей задачей проверить нас на прочность. Иной раз давило так, что предательские мысли не шли из головы: «Не принимают нас Оковцы… Не выдержим..»
Вообще всё в Оковцах как бы — «слишком», «чересчур». И люди, и характеры, и изобилие.
И — погода: если уж зима, то снега по пояс, если лето, то жара до изнеможения.
Но в первый год было совсем что-то особенное. Таких морозов, как тогда, за все последующие годы больше не повторилось. А снегу было столько, что иногда казалось — деревня целиком состоит из колокольни да рядов сугробов, из которых валил печной дым. Уже к середине зимы мы, отправляясь в магазин или в правление совхоза, внешне мало чем отличались от местных жителей — тулуп, валенки, рукавицы да теплый платок до глаз. Городской облик к нам возвращался только в доме, в котором, нарушив оковецкие каноны печного отопления, мы всё обустроили на свой лад.
Большинство оковецких домов представляют собой классическую «пятистенку», отапливаемую русской печкой, которую, как мы узнали на горьком опыте, «часто топить нельзя». По крайней мере, не чаще, чем раз — в три дня.
Конечно, русская печка долго может оставаться тёплой, при этом создавая «атмосферу» сразу в двух помещениях избы. Но уже на второй день, чтобы по-настоящему согреться, нужно залезать на саму печку, а в комнатах становится ощутимо прохладно — так, что местные жители и дома постоянно ходят в специальных мягких домашних валенках и теплых кофтах. В некоторых домах была (как и в том старом доме, в котором мы первое время обитали), в дополнение к русской и соединенная с ней общим дымоходом — ещё одна небольшая печка, типа голландской, которая отапливала только одно помещение и которую местные почему-то называли «лежанкой» (хотя лежать на ней не получилось бы при всём желании — ну не была там предусмотрена конструкцией такая функция!).
Поначалу мы путались, по нормальной логике рассудив, что «лежанкой» называют русскую печь. Может, оттого и чуть не погорели?..
Ну представьте, приходит соседка и говорит: «А чего вы «лежанку» не топите?». Мы, решив, что она говорит про русскую печь, на которой только и можно лежать, снова и снова топили именно её, не обращая внимания на малую, которую про себя называли «голландкой»…
В общем, пока мы разобрались во всех этих лингвистических тонкостях, выстроился новый дом, в котором мы решили совсем отказаться от русской печки. Из положения вышли просто: в каждой тёплой части сруба соорудили по «лежанке-голландке»; при этом две из них были со встроенными плитами, на которых можно было приготовить еду. Они, конечно, остывали быстрее русской печки: в особо сильные морозы мы и по два раза в день их топили. И, хотя соседи нас почём зря ругали за «неэкономность» дров и сил, — оно того стоило. В нашем доме всегда было так тепло, что ребёнок мог бегать босиком. И никаких дров не жалко, если, придя домой, ты можешь сбросить с себя всю эту многослойную «капусту» зимней одежды. А что касается трудов…
Для меня до сих пор топить печку — одно из самых приятных занятий на свете. Утром, пока все ещё спят, принести с мороза охапку покрытых инеем дровишек: берёзовых, если надо, чтобы жару побольше, сосновых — чтоб быстрее разгорелись и пахли, ольховых — чтобы треск весёлый стоял в доме. Настругать тонких щепочек, завернуть их в газету, сложить горкой дрова, поджечь всё это дело и, подождав, пока огонь, слизнув щепки, возьмётся за поленья, заняться остальными делами. А дел много — воды из колодца натаскать, кашу на плиту поставить , ведро с водой — чтоб была тёплая с утра — туда же. А еще — сбегать покормить кур, корову и прочую скотину, не забывая прислушиваться к звукам печки и то и дело поглядывать на весело скачущее в топке пламя.
И нет ничего слаще, чем, укладывая вечером дочку спать, слушать, как потрескивают поленья и гудит в трубе огонь, смотреть, как пляшут на стене быстрые тени и чувствовать, как в доме разливается уютное тепло…
Только мы освоили печки — как кончился январь с его трескучими морозами и пришёл метелистый февраль, который завалил всё снегом так, что каждое утро мы с трудом открывали двери и по пояс в снегу пробирались к калитке.
Именно в тот первый наш оковецкий февраль рухнула под непосильным снежным гнётом здоровенная совхозная теплица на той стороне реки. По габаритам не уступающая хорошему стадиону, высотой в два человеческих роста, из толстого стекла и сваренного, казалось, на века, металлического каркаса — она до глубокой осени радовала свежими огурцами и помидорами, а для совхоза обещала стать неплохим источником дохода.
Обвалилась она, как полагается, ночью, и треск стоял такой, что мы повыскакивали из дома, тщетно пытаясь понять, что случилось. И только утром увидели, что исполинское сооружение провалилось ровно посередине — будто кто кувалдой жахнул. Ещё с неделю приходили оковецкие жители на мост — посмотреть, что сталось с последним совхозным проектом, которому, как оказалось, на роду было написано стать ещё одной местной достопримечательностью. Уцелевшее в катаклизме стекло быстро растащили, а причудливо покорёженный металлический каркас, напоминающий остов динозавра, так и остался памятником «коллективному хозяйству». А нам — напоминанием о том, что плоские крыши зимой требуют особого внимания.
За всеми этими хлопотами и происшествиями мы и не заметили, как заявилась весна —
и началось половодье.
Это в Москве новости о половодье где-нибудь на просторах нашей необъятной Родины кажутся такой национальной игрой, видом спорта — у кого воды больше. Но когда из собственного окна каждое утро с тревогой следишь за тем, как вода невинной (на первый-то взгляд!) речки со смешным названием Пыршня, подбирается к невысокому холму, на котором стоит твой дом, — это перестаёт быть забавным. Зато стало понятно, почему на другой, пологой стороне реки «никто не догадался» построить дом. Живописный луг, на котором мы резвились прошлым летом, разом превратился в бурлящую реку с торчащими тут и там по пояс в воде деревьями — не хватало только деда Мазая и зайцев.
Когда же, в довершение ко всему, на три дня зарядил весенний ливень, а оковецкие жители стали по одному приходить к нашему мосту и, поглядывая на реку, сокрушённо качать головой — мы вообще перестали спать, собрали кое-какие манатки и приготовились к «внезапной эвакуации». Чем, кстати, немало удивили соседей:
– Эвакуация?! Туу там!.. Сойдёт вода-то.. Вот дорогу бы не развезло..
И они оказались правы. Ливень кончился — и вода начала сходить. Дорогу и правда немного развезло, окрестные луга долго ещё были полны воды, а без сапог нельзя было ступить за порог, — но до нашего забора река так и не добралась, и, переведя дух, мы принялись радоваться ранней весне.
Выражалось это, по большей части, в том, что мы не только сами почти всё время проводили на воздухе, стараясь все домашние дела перенести во двор, — но и «скотинке» давали возможность погулять. Даже, в один особо теплый день, выпустили на волю пару поросят, которых недавно завели. Восторгу свинячьей малышни не было предела. Размахивая ушами, они торпедами носились по двору, распугивали кур, чем приводили в ярость петуха; со всего маху плюхались в лужи, разбрызгивая грязь и мигом превратив наш аккуратный дворик в настоящий скотный двор; нападали на кошек и собак, смешно улепётывая от них на прямых коротеньких ножках — в общем, развлекали нас, как могли.
Умильно наблюдая за поросячьими шалостями, мы только вечером обнаружили, что они, как дети на пляже, обгорели на солнце, после чего мы всю ночь бегали в хлев, с тревогой трогали тёплые пятаки и с беспокойством вслушивались в жалобное похрюкивание.
Наивные, мы думали, что беспокойство за обгоревших на солнце поросят — это серьёзное испытание весной.
А оковецкие боги, тем временем, готовили нам на лето новые сюрпризы. И начались они весьма драматично, чтобы не сказать — мистически.
Однажды я проснулась посреди уже почти по-летнему тёплой ночи — от острой боли в горле. Прислушиваясь к себе, некоторое время лежала в темноте и размышляла на тему, где я могла простудиться. И только потом осознала, что слышу звуки далёкой канонады. Ну вот именно так и подумалось: не грохот, не гром, а ни на секунду не прекращающася канонада. Как будто где-то идёт сражение. Комната слабо освещалась каким-то непонятным, то ли розоватым, то ли желтоватым, светом — опять же, не яркими вспышками, как бывает, когда ударяют молнии, а непрерывным далёким мерцанием.
Дверь в комнату, где спали мы с дочкой, тихонько открылась и раздался шёпот:
– Не включай свет!
Со сна мне стало страшно. Накинув на плечи одежду, я тихонько, чтобы не разбудить дочку, выскользнула на кухню, посреди которой темнел на фоне окна силуэт моей матери. Торжественно подняв палец вверх, она спросила:
– Слышишь?!
Я кивнула и слабым голосом неуверенно предположила:
– Гроза?..
– Какая, к черту, гроза! — яростно зашептала мать, и, посмотрев в её распахнутые от восторга глаза, я поняла, что она уже выходила из дома и видела нечто такое, чего я даже не могу предположить. — Как минимум — инопланетяне! Пошли! Только тихо…
Приседая, как под обстрелом, мы выбрались на крыльцо. На первый взгляд, мало что изменилось — то же мерцающее освещение, та же канонада.
– Смотри! — снова ткнула пальцем вверх мать. — Прямо туда смотри!
Подняв голову, я сначала увидела светящуюся спираль. Прямо в небе. Спираль непрерывно раскручивалась, создавая то самое розовато-желтоватое мерцание, которым было залито всё вокруг. Спираль была небольшая, находилась, судя по всему, далеко и никаким боком не походила на грозовую молнию.
Весь этот фейерверк разливался в центре огромной, во всё небо, круглой «тучи», по краям которой, вдоль всего, по кругу, горизонта, уже били настоящие молнии — но не вниз, в землю, а горизонтально, чётко очерчивая ровный край тучи. И — никакого дождя.
Это зрелище было так великолепно, что все мысли выветрились у меня из головы, а с ними и страх ушёл. Я просто смотрела на эту красоту, открыв рот и не имея никаких суждений.
Моя мать, которая всегда отличалась большей прагматичностью, загнала меня в дом и накрепко закрыла все замки, рассудив, что инопланетяне там или нет, а в доме будет безопаснее. Я же, напротив, считала, что нужно продолжать наблюдать «за объектом»: во-первых, неизвестно, где безопаснее — в доме или снаружи, а во-вторых — потому что мы такого больше не увидим. Несколько минут мы яростно спорили шепотом в полумраке кухни, пока вдруг не осознали, что наступила тишина и вместе с ней полная темнота. Уже не сговариваясь, выскочили во двор.
И увидели — чистое звездное небо. Как будто ничего не было. И боль в горле у меня, кстати, прошла разом — будто кто вынул иглу..
Каким образом этакая махина, без единого порыва ветра в несколько минут исчезла напрочь из поля зрения — осталось загадкой. Совсем уж растерянные, мы вернулись в дом и, поколобродив некоторое время, отправились спать.
Наутро, справедливо решив, что мы не могли видеть один и тот же сон, мы бросились к соседям за разъяснениями. Оказалось, что наши соседи крепко спали и ничего не видели и не слышали. В конце концов нам удалось найти ещё нескольких свидетелей, но и они ничего не смогли объяснить. Да и не заморачивались они особо на этот счёт. Ну да — круглая туча на всё небо. Ну да — молнии спиралью.. Мало ли в Оковцах чего бывает..
Мы так до сих пор и не знаем, что это было. Мать, которая, кстати, до этого случая, не была замечена в пристрастии к летающим тарелкам, — всё же склонялась к мысли об инопланетянах. Я, со своей стороны, склонная считать, что помимо обычных гроз, есть ещё много чего на Земле, о чём люди не знают, — посчитала это необыкновенным явлением природы. Кто знает…