Глава 15. Епитимья


Несмотря на наличие в селе храма, обитатели Оковец, в большинстве своем родившиеся в Советском Союзе, не были религиозны. По крайней мере, в нашем тогдашнем понимании этого слова. Нет, конечно, почти у всех жителей в домах висели иконы, — и старушки, как водится, были в курсе церковных дат, время от времени напоминая друг другу, какой нынче праздник. К закрытой в тридцатые годы и наполовину разрушенной в войну церкви относились с почтением, но и с опаской — разрушенные храмы всегда вызывали на Руси суеверный страх.
Этим, пожалуй, и исчерпывались отношения оковчан с религией. Ну разве что еще все они, от мала до велика, знали и почитали день Св. Георгия — Егория, по-оковецки, поскольку этот майский праздник традиционно считался началом выпаса домашнего скота. Оковецкие жители свято верили, что именно с этого дня, независимо от погоды, животным можно выходить в поле, а до этого — ни-ни.
Правда, был в Оковцах один фактор, который отличал их бытие на общем советско-атеистическом фоне. Он и теперь есть — Оковецкий Святой Ключ. Только сейчас он представляет собой щедро украшенный современным «деревянным зодчеством» и разного рода коммерческими услугами аттракцион для туристов и паломников, подъезжающих на комфортабельных автобусах прямо к святой воде. А в те времена Святой Ключ являл собой не в переносном смысле заповедное место, куда попасть можно было, пройдя несколько километров по неверной лесной тропинке, то и дело пропадающей в топком — даже зимой — болоте, окруженном мрачными кедрами и елями. Идти туда было неизменно страшно — что сумрачной осенью, что ясным летним днем. А о зиме, когда возможность заблудиться и сгинуть в этом белом безмолвии становилась особенно реальной, уж и говорить не приходится.
Тем не менее эта тропа никогда, как говорится, не зарастала. Оковецкие обитатели шастали к своей домашней святой купели круглый год, наверняка зная, что преодолев все страхи и искушения, они выйдут к излучине реки с сосновым бором на противоположном высоком берегу и маленьким круглым полуостровом, в центре которого зимой и летом бьет из-под земли ключ чистейшей воды, легенды о чудодейственных свойствах которой хранились в каждой семье.
Атеизм атеизмом, а стоило кому-то в Оковцах занедужить — тут же отправлялся на ключ за здоровьем. А уж на Крещенье — это святое. Когда морозы в Оковцах частенько добегали до минус тридцати, к святой водице гуськом шли и стар, что называется, и млад. Раздевались до рубашки, залезали в мелкую, по колено, природную «ванну», в которую набиралась ледяная вода источника, с визгом неловко плюхались, стараясь намокнуть как можно сильнее — и, исходя паром, бежали одеваться, счастливые, обновленные, освященные.
Это потом уже — дома, за накрытым к празднику столом, выдвигались разного рода «научные» версии причин чудодейственности источника. Кто-то говорил, что все дело в серебре, которым якобы богата родниковая вода, и рассказывал длинную историю о том, как в советские времена в Оковцы наведывались «ученые» с разными измерительными приборами. Научным образом подтвердив немыслимую чистоту воды и обнаружив в ее составе невероятное количество (чуть ли не все сто процентов!) серебра, они даже собирались построить в Оковцах консервный завод, исходя из того, что консервы, изготовленные на такой воде, будут храниться вечно.
Другие уповали на прочитанную где-то теорию мгновенного закаливания, возникающего в «организЬме» при столкновении с обжигающе холодной водой.
Третьи говорили, что все дело в природном крестьянском здоровье и привычке обходиться без медицины, а сам источник, дескать, тут и не при чем…
Теорий было много, но все они так и оставались просто застольными разговорами, потому что в душе каждый оковецкий обитатель считал истинным чудом тот неоспоримый факт, что после купания в святом источнике грустные разом становились жизнерадостными, переломы срастались за неделю, бесплодные женщины в первый же год рожали здоровых ребятишек, а оковецкие старики жили так долго, как им самим хотелось.
Со временем мы поняли, что вера присуща жителям Оковец, она встроена в них от природы — точно так же, как чувство юмора или, скажем, способность выживать в трудных условиях, или умение говорить метафорами. Можно по-разному называть эту сущностную черту — природной религиозностью или душевным здоровьем, но именно она уберегала оковецких обитателей от хлеставших из телевизоров соблазнов капитализма. Так, попереживали немного по первости за «просто Марию», а проблемы богачей Санта-Барбары так и вовсе их не тронули.
Они остались равнодушны к рекламе, играм и викторинам, рок-концертам и бесконечной попсе, а из всех телепередач смотрели только народную «Играй, гармонь», которая шла по субботам.
Эта же природная религиозность позволила им избежать все искушения того времени, появлявшиеся в селе в виде разного рода «спасителей», «новых иисусов» и прочих свидетелей иеговы. Проповедников встречали на пороге вежливо, но холодно, в дом не пускали и, неодобрительно выслушав пару призывных фраз, махали рукой — мол, иди, сердешный, отсюда, здесь тебе не светит. Горе-спасители несли дальше по Руси свои постные физиономии, а оковецкие обитатели продолжали жить своей налаженной жизнью, лишний раз удостоверившись в том, что из внешнего мира редко что путное приходит.
Поэтому, когда в Оковцах наконец появился свой православный священник, жители и к этому событию отнеслись настороженно.
Да и то сказать — первая встреча оковецких прихожан со своим батюшкой была, мягко говоря, необычной. Когда ясным апрельским днем, разбивая тишину залихватским дребезгом старых отечественных запчастей по селу в сторону церкви пронесся ИЖ с восседающими на нем людьми в рясах и с бородами, многие случайные свидетели невольно крестились, бабки в своих огородах скептически щурились, провожая взглядом странных гостей, а трактористы по звуку прикидывали, как скоро развалится сей ненадежный транспорт.
Зато молодежь была в восторге и целую неделю только и было разговоров: святые отцы на мотоцикле! Бороды развиваются в одну сторону, рясы в другую, а на ногах не какие-нибудь допотопные сапоги, а самые нормальные человеческие кеды со шнурками.
Кем был второй священник на мотоцикле, история умалчивает, а вот рулил допотопным двухколесным чудищем — отец Роман, который спустя пару недель и перебрался в Оковцы вместе со своей семьей, поселившись в единственной в селе двухэтажной «хрущевке», еще в советское время построенной совхозом для молодых семей.
Это событие снова взбудоражило село; бурным обсуждениям подвергался теперь не столько сам факт появления в Оковцах собственного священника, сколько тринадцатый номер квартиры, которая досталась ему то ли по чьему-то злому умыслу, то ли по удивительной случайности. Впрочем, эти разговоры довольно быстро пошли на убыль — отчасти благодаря природному здравому смыслу оковецких обитателей, не очень-то жалующих пустые суеверия, отчасти — из-за невозмутимого нрава самого священника, который не обращая внимания на косые взгляды и пересуды, спокойно приступил к тому делу, ради которого приехал.
Мало-помалу в разрушенном храме закипела работа. Первое время священник работал один, вскоре к нему стали присоединяться оковецкие обитатели. Расчистили завалы, привезли пахнущие смолой доски, поставили бетономешалку — любо-дорого было с утра слышать стук молотков и гудение моторов. Церковь оживала. Отделили небольшое пространство в правом приделе храма, постелили деревянные полы, побелили стены, построили печку, поставили алтарь. Починив лестницу на колокольне, отец Роман торжественно водрузил на нее колокол, который теперь созывал народ на службу. И незаметно, естественным образом мы начали ходить по воскресеньям в церковь. Сначала просто стояли, слушали, с удовольствием вдыхая запахи свежего дерева, ладана, чего-то еще неуловимого, но очень радостного.
Никого специально не приглашали, хотя, конечно, оковецкий батюшка методично обошел все дома, сумев с каждым жителем найти общий язык и став, таким образом, частью оковецкой жизни. Заходил он и к нам. И вопреки своему первому — «громкому» — появлению, отец Роман оказался человеком чрезвычайно тихим, даже стеснительным.
Был оковецкий пастырь худ, высок и молод — ему не было еще и тридцати лет. На носу — очки с толстыми стеклами, на ногах — действительно кеды. Улыбался смущенно, говорил негромким, но неожиданно твердым голосом. Стыдно сказать теперь, но в наших тогдашних представлениях священник должен был говорить исключительно на старославянском языке и все время поучать, а отец Роман разговаривал как обычный человек, причем довольно образованный. Часами мы с ним могли говорить о литературе, и только однажды он, посмеиваясь, пригрозил за курение мое наложить епитимью.
— А это больно? — спросила я наполовину всерьез.
— Кому как, — уклончиво ответил Роман, и на этом разговор окончился.
Я понятия не имела, что за епитимья такая, а поскольку в то время все незнакомое казалось опасным, я старалась больше не спрашивать — а вдруг наложит…
Но шло время, а меня разбирало любопытство. Да еще и батюшка при каждой встрече спрашивал:
— Курите? — и улыбался так загадочно.
Наконец я не выдержала:
— Накладывайте свою епитимью и будь что будет.
Отец Роман серьезно на меня посмотрел, подумал и повелел читать по тридцать раз в день «Отче наш», «Богородице Дево Радуйся» и «Символ веры».
— И все? — удивилась я.
— И все, — кивнул он. — Каждый день.
Радуясь, что так легко отделалась, я бросилась исполнять «наказание». Это потом я уже узнала, что молитвы так и надо читать — в радостном состоянии души. Вскоре ко мне присоединилась моя маленькая дочка, которую приводило в восторг все, что касалось веры — у детей свои отношения с Богом, очень близкие и счастливые.
…Курить я не бросила, и отец Роман все время нашего пребывания в Оковцах вынужден был отпускать мне этот грех. Но страх, который не отпускал меня все начало девяностых, ушел без следа. А я стала писателем. Но это уже совсем другая история.