Глава 16. Волчья свадьба


Может, кто и не помнит, конечно, как в 90-е у нас обстояли дела с продуктами питания. Не то, чтобы мы голодали в Москве, но мужу, бывало, доставалось по шапке за исчезновение из холодильника «ребенкина» творога. И сахар мы тщательно отмеряли каждый день, чтобы на семью из пяти человек хватило тех двух килограммов, что полагались по талонам на месяц. А гречку с манной крупой «выдавали» только в детской поликлинике при условии, что сделаны все прививки. А если случился «отвод» от прививок по причине аллергии, то это никого не волновало — живите без крупы. Мясо можно было только по знакомству доставать, не говоря уж о разных деликатесах вроде колбасы и сыра.
Так что мрачные черно-белые фото, гуляющие по интернету, с изображением пустых прилавков — это не про Советский Союз, а как раз из того времени, когда «перестройка» начала приносить первые свои плоды. Было пусто, голодно и страшно. Оттого-то мы и сбежали в деревню.
В Оковцах никто не волновался по поводу того, что магазине ничего не было. Хлеб свежий привозят каждый день — и хорошо. Брали по пять-шесть буханок — и себе, и скотине. Изредка — любимое подсолнечное масло, ну и селедочки — для аппетита.
Все остальное было свое: картошка, капуста, прочие овощи, мясо, птица, яйца, молоко, масло, вместо сахара — мёд, в качестве крупы — пшеница. Да еще лесное — грибы, ягоды, рыба, дичь. Может, потому и не парились особо оковецкие жители насчет кулинарных шедевров, от изобилия этакого. Ну разве что на праздник хозяйки делали пироги с разными начинками — мясными, рыбными, грибными, рисовыми, луковыми с яйцом, яблочным повидлом, брусникой, черникой — кто во что горазд. Ну и когда «забой» скота — само собой, устраивались разные мясные пиры. А так: щи, вареное мясо, картошка с салом, да яйца в разных видах, от глазуньи до запеченых прямо в скорлупе в русской печке — вот и весь будничный рацион.
Чего нельзя было сказать о нас.
Известное же дело, что с голодухи самые изысканные блюда придумываются — типа ставшей знаменитой на весь мир ухи марсельских рыбаков, которую они варили из оставшейся после продажи рыбы. Вот и мы занимались творчеством. Особенно первое время, когда своего хозяйства не было, и продукты всеми правдами и неправдами я добывала в Москве. Покупать в Оковцах удавалось только молоко и изредка мясо, всеми остальными продуктами нас «угощали»: при малейшей попытке купить у местных жителей овощей, яиц, тушенки, даже сала — нам вручали все эти явства совершенно бесплатно, отмахиваясь от денег с пренебрежительным оковецким «Ту там!..Это ж СВОЁ».
Чтобы не прослыть попрошайками, мы оставили эти попытки, покупали строго то, что принято было в Оковцах продавать, возили продукты из Москвы, завели своих кур — в общем, крутились, изобретали, выдумывали. Куры исправно несли сладкие домашние яйца; непривычно вкусное молоко, со сливками вполовину трехлитровой банки — мы покупали у соседки; творог и сыр делали сами — в общем, в первый год мы постигли дао омлетов и разного рода запеканок.
Но все время мечтали о мясе. Своем, домашнем. И еще — о запасах. Как белки, мы весь год трудились над этими, как сейчас выражаются — «проектами». Выкопали огромный, в человеческий рост, погреб, по весне засадили весь огород овощами. К курам постепенно добавились гуси, кролики, овцы, свиньи, корова, — и вторую оковецкую зиму мы встретили в таком продуктово-мясном изобилии, что сами диву дались, спустившись перед Новым Годом в погреб за продуктами к праздничному столу. Особенно радовали глаз копченые на ольховой стружке окорока, подвешенные в сетках к потолку. Свинину коптил для нас сосед, а вот домашнюю колбасу и тушенку в банках, стратегическими рядами занимавшую большую часть полок погреба, мы готовили сами, на медленном печном жару, отчего она получалась не вареная, а томленая — мягкая, сочная, и вкусом не уступала свежеприготовленному жаркому. Сложенное в бочку и пересыпанное солью сало мы делали на любой вкус — с тоненькими прожилками мяса, широкими прожилками, вовсе без мяса и грудинку. Рядом стояли бочки квашенной с клюквой капусты и огурцами в вишневом и смородиновом листе, которые мы солили по местному рецепту в холодной родниковой воде, отчего они оставались хрусткими, как свежие. Огурцы мы всегда солили небольшие, с мелкими зернышками, чем вызывали легкое раздражение оковчан, считавших, что это барство и баловство и выбиравших для соления огурцы покрупнее. Для картошки и прочих свекол с морковками и свежими капустами у нас было выделено в подвале отдельное помещение, по стенам которого были развешаны косички из лука, а на полках стояли банки с вареньем из лесных, в основном, ягод (своих еще не было) и медом, купленным в соседней деревне.
Теперь мы могли угощать соседей «своим», а друзья, которых раньше было не заманить, толпами съезжались на праздники и выходные, и это было отдельным удовольствием — кормить голодных горожан. Да и сами мы отъелись. Не сказать, чтобы сильно — на деревенской работе особо не растолстеешь, но щеки у моей дочки были, что называется, видны со спины.
Повезло с нами нашим домашним питомцам. Оковецкие жители вообще-то своих собак и кошек держат впроголодь, считая, что они сами должны добывать себе пропитание. Так, нальют раз в день тарелку жидкого супа, и все. Наши ели, как говорится, «от пуза» и были, с точки зрения местных жителей, толстыми и ленивыми.
Особенно заметно изменилась Чанита — собака, которую нам кто-то принес тощим и голодным невнятного окраса щенком. Прошло совсем немного времени, и она превратилась в (не упитанную, нет! — скорее, сильную) красотку с лоснящейся песочного цвета короткой шерстью, крепкими лапами и по-лисьи узкой мордой с темными глазами. Характер у нее был веселый и добродушный. Единственное, что омрачало ее незамысловатое существование — это страсть к накопительству. Сколько бы эта собака не ела, ей все время надо было делать запасы. Поскольку остальным животным и нам она не доверяла, склады свои устраивала за пределами нашего участка. Самый главный «схрон» у нее был на вершине нашего холма. Туда, как она считала, мы точно не доберемся и закапывала там все, что не влезало в ее желудок. Правда, эту тайную кладовку довольно быстро пропалили вороны, которые время от времени устраивали на холме пиршество, приводя в ярость привязанную возле дома владелицу «сокровищ». Собственно, о ней я и хотела рассказать…
… По оковецкой традиции мы отпускали Чаниту за калитку на прогулку, до тех пор, пока мы не узнали про волчьи свадьбы.
В Оковцах, как во всякой, наверное, деревенской местности, было некоторое количество разного рода мифов. Ну, это мы их считали легендами, а местные жители относились к ним со всей серьезностью. Один из таких мифов гласил, что почти все оковецкие собаки имеют волчье происхождение. Дело в том, объясняли нам, что в январе к местным собачьим барышням приходят в гости волки. Не чтобы съесть, а чтобы, как бы это сказать помягче — «жениться», что ли. Этот период в Оковцах и назывался — «волчьи свадьбы».
Почему именно в январе и почему вот непременно в Оковцы волки приходят, мы не поняли, в легенду не поверили (хотя вид оковецких собак в большинстве своем действительно был диковатый), но Чаниту на всякий случай выпускать перестали, отчего она ужасно страдала и даже взяла привычку вздыхать и греметь цепями по ночам в своей бочке, которая до весны заменяла ей будку.
Тоска по свободе не мешала ей и дальше расцветать, и вот уже оковецкие лоховатые женихи стали толпиться возле забора, за которым, будто девица в тереме, томилась наша красавица. Мы уже привыкли к тому, что по вечерам вдоль забора возлегали один-два пса, в тайной надежде переждать соперников. Махнешь на них рукой, и они послушно отбегают в сторону, пытаясь за твоей спиной разглядеть барышню.
Но однажды темным январским вечером, выйдя во двор по каким-то своим делам, мы с удивлением обнаружили, что женихи все куда-то исчезли. И Чанита, которая обычно на любое появление хозяев радостно выскакивала, виляя хвостом, почему-то осталась сидеть в своей бочке, только тихонечко взвизгнув — ну, чтобы мы поняли, что она нам рада. Не заболела ли, подумали мы и только направились к ней, как черная тень пролетела мимо в метре от нашего забора — как раз напротив того места, где была собака. Это произошло так быстро, что мы ничего не поняли, только хором вскрикнули от испуга и неожиданности. Длинная тень перемахнула через небольшую канавку, ступила на дорогу, и мы увидели ВОЛКА.
Открыв рты, мы смотрели, как, ясно видимый в свете фонаря, он легкой трусцой бежал по дороге в сторону леса, и, хотя зрелище это было недолгим, почти мгновенным, — мы отчетливо понимали, что когда видишь настоящего волка, все сомнения исчезают. Дикого зверя не перепутаешь ни с какой похожей на него собакой. Он был не крупнее оковецких псов, и в общем похож на них, разве что у него были более мощные грудь и шея, слитые в одно целое с крепкой головой и будто чуть согнутые задние ноги. Но достаточно было видеть, как он двигается, чтобы понять, что это не собака, выращенная человеком. Он бежал быстро и бесшумно, его волчье тело было как бы единым мускулом — вытянутый хвост, спина, шея и голова в беге оставались совершенно неподвижны, как каменные. Невесомый, без усилия, прыжок на парапет моста — и он беззвучно канул в темноту, а мы долго еще стояли, пытаясь разглядеть его силуэт на фоне черного леса.
…На следующий день с утра мы побежали смотреть следы, которые оставил наш гость на снегу, спрыгнув с моста и пробежав по насыпи к лесу. Следы были отчетливые. Передние лапы оставили обычный полукруглый след, вроде собачьего, только довольно крупный. А вот следы от задних лап были длинные, вовсе не похожие на след собаки. Сосед, промышлявший охотой, подтвердил волчье происхождение следов — но мы, в общем-то, в подтверждениях и не нуждались. Мы знали, что видели волка, а что там другие говорят, нам было безразлично.
Единственное, что теперь занимало наши умы — это то, зачем он приходил. Был ли он голоден, и его привлекли ароматы наших мясных запасов? Или он просто бежал по своим волчьим делам и совершенно случайно оказался возле нашего дома?. Или — о чудо! — оковецкий миф — это реальность, и наша деревенская простушка Чанита и вправду ему приглянулась…
В конце концов женская натура взяла верх, и мы выбрали третью версию, просто потому что она была самой романтичной, да и у Чаниты была какая-то очень довольная рожа. А там — кто его знает…