Глава 18. Про речку, баню и прочие хулиганства


Речка со смешным и непроизносимым для иностранцев названием «Пыршня», на берегах которой раскинулись Оковцы, несла, что называется, свои воды прямо под тем холмом, на котором стоял наш дом. То есть для того, чтобы окунуться в нее, достаточно было сбежать метров пятнадцать вниз по крутому склону, к развалинам старой мельницы, где и была наша фамильная «купальня». Мало кто, кроме нас, сюда приходил. Вода в заводи даже в самую жаркую погоду оставалась студеной — место тут было глубокое, внизу били ледяные ключи, то и дело скручиваясь в маленькие водовороты. Чертей, как водится у старых мельниц, мы, правда, не видели, но все равно считали, что подолгу купаться тут опасно, а потому — запрыгивали в воду, как в купель — и тут же выскакивали обратно.
Совершенно не разделяла наших страхов моя маленькая дочка, у которой с водой были особые отношения. Она заходила в ледяную воду так, будто продолжала идти по склону холма, совершенно не замечая изменения ни температуры, ни вообще, как говорится, среды обитания, — и шла, весело щебеча и играя, пока вместе с макушкой не скрывалась в темной воде. Мы всегда были настороже, а потому в следующее мгновение извлекали ее, мокрую и холодную, — но без единой мурашки на теле, — из заводи на свет Божий, а она продолжала что-то там свое лепетать, как будто ничего не произошло.
В общем, привычного для горожанина «пляжного» отдыха Пыршня не давала, но зато была совершенно незаменима для величайшей деревенской радости всех времен и народов — бани.
Не знаю, как в других деревнях, но у оковецких обитателей было два вида этой развлекухи: просто баня и Баня.
Просто баня — это когда «для себя»: согревалась вода и помещение, чтобы элементарно помыться или постирать.
Баня с большой буквы — это, как правило, для дорогих гостей; для больших праздников, типа Нового года или Чистого Четверга; ну и когда просто — «душа просит». Для подготовки такой Бани выделялся целый день, и начинался он с самого утра, когда из колодца приносилась вода в расчете на всех предполагаемых участников праздника чистоты, а заканчивался вечером грандиозным застольем.
У нас тоже была старенькая, вросшая в землю по самые окошки, баня, доставшаяся нам от прежних хозяев места. Только у большинства оковчан баня была «белая», а наша — «черная». Кто не в курсе, это баня, в которой нет трубы. Вообще. Есть полки, есть печка-каменка с котлом, а трубы — нет, и вся процедура протопки проходит при открытых дверях. Именно в таких черных банях в стародавние времена, при неправильном использовании угорали разные неумехи. Оттого ли, что был в этом во всем некий экстрим, или в парУ такой бани действительно оставались какие-то «токсические» вещества, но сколько мы потом ни парились в белых банях, того восторга, которое нам довелось испытывать в черной, мы так и не сумели повторить.
Уж и не помню, кто нас научил правильным манипуляциям с черной баней, но воспроизвести всю последовательность процедуры — можно.
Сначала из колодца натаскивалась вода в котел на булыжниках печки-каменки, и во все фляги, тут и там стоявшие на полу как в самой парной, так и в предбаннике. Готовились тазики, ведра и ковшики. Веники (самые разные — от березовых и дубовых, до пихтовых и еловых) замачивались сначала в холодной воде — чтобы раньше времени не растеряли «оперение».
После чего делалась первая растопка — непременно толстыми березовыми поленьями, теми самыми, от которых образовывались самые крупные и «долгоиграющие» угли. Дверь бани все время должна быть открытой, чтобы выветривался дым и угар, но все же каждый раз, когда кто-то заходил внутрь, чтобы проверить печку, приходилось долго откашливаться и тереть слезящиеся от дыма и копоти глаза.
Таких «закладок» делалось от пяти до семи — в зависимости от погоды, после чего, на стадии красных углей, тщательно мылись полы и полки, заслонка закрывалась и крепко запиралась дверь: баня должна была настояться. На это уходило от сорока минут до полутора часов.
Критерий, по которому определялось, что баня готова — она должна «подпрыгивать» от собственного жара. Воздух внутри помещения должен стать таким сухим и легким, что несмотря на высочайшую температуру, дышать должно быть легко.
К этому времени в доме должен быть накрыт стол, в предбаннике заготовлен холодный квас, а веники перенесены из холодной воды в горячую.
Баня у нас была маленькая, поэтому парились по очереди. В первую — самого крутого жара — «ходку» шли мужчины, потом женщины, за ними — женщины с детьми.
И пока первые счастливчики, то затихая в жаркой парной, то постанывая и крякая от ледяных обливаний, предавались банному разврату, остальные завистливо ждали.
Завершающим аккордом было купание, когда исходящие паром голыши, кое-как прикрывшись полотенцами, скатывались в вечерних сумерках по склону и с воплями плюхались в темную воду реки.
После этого баня насухо вытиралась и снова была готова к приему следующей партии страждущих.
Воздух бани по-черному ни с чем не сравним — легкий, сухой, чуть с горчинкой угара, он ударял в голову не хуже шампанского и все время пребывания в ней было временем непрерывного телесного и душевного восторга.
Правда, двигаться в такой бане нужно было очень аккуратно — чтобы не задеть черные от жирной сажи стены, отмыться от которой было совершенно невозможно.
В общем, входишь в баню обычным человеком — усталым, раздражительным, может быть даже приболевшим — а выходишь из нее совершенно другим, новорожденным.
Для моей маленькой дочки, которая вообще обожала всякого рода ритуалы, баня была отдельным праздником: она с нетерпением ждала ее, принимала активное участие в подготовке и потом долго еще вспоминала всякие банные открытия, как это было в тот раз, о котором я и хотела рассказать.
Понятно, что московские наши гости при любой возможности готовы были отмахать четыреста километров только для того, чтобы попариться в баньке. Иной раз приезжали глубокой ночью в пятницу, парились в субботу, а утром воскресенья уже отправлялись обратно в Москву.
…Часа в два ночи, когда дочка уже спала, приехали наши серые от московских будней мужчины, наскоро поели и завалились спать. Наутро мы с матерью, понимая, что наступил банный день, встали пораньше и отправились на кухню. Через некоторое время в спальне, где спала дочка и ее папа, раздались голоса, после чего дверь распахнулась и в кухню вылетел укутанный по уши в одеяло муж с совершенно пунцовым лицом. За ним — с озадаченным видом дочка, которая обиженно сообщила мне, что папа не хочет ей сказать, что он положил себе в трусы. Мы посмеялись, кое-как отвлекли ребенка, пожалели вконец смущенного папу и занялись подготовкой к бане.
… Вечером, после бани, когда вся семья собралась за ужином, тоном фокусника, который сейчас достанет из шляпы кролика вместо ленты, дочка вдруг сказала:
— А я знаю, что папа положил в трусы.
Все замерли. Папа, опустив глаза, тихо и обреченно заливался краской.
Выдержав эффектную паузу и проявив недюжинные логические способности, ребенок торжественно объявил:
— Ничего особенного. У дедушки такая же штука есть, — я видела, когда он из бани в речку прыгал.
Теперь пришла очередь дедушки краснеть.
Дочка помолчала еще немного и задумчиво добавила, окончательно добив уже всех присутствующих:
— Только у дедушки больше.