Глава 19. Один на один, или Инициация По-Оковецки


«Одной фермерше, год назад потерявшей мужа, сердобольные родственники устроили спиритический сеанс. Пригласили настоящего медиума, который, поколдовав, вызвал дух умершего. И вот женщина, которая отчаянно скучала по своему супругу, вдруг слышит родной голос. Обрадовалась, плачет, спрашивает его:
— Как ты там, любимый?!
— Ну как, — деловито отвечает муж. — Нормально вроде… Встаем рано, засветло, наскоро завтракаем — и до обеда занимаемся любовью. Потом обедаем — и снова занимаемся любовью. Поужинаем, ну и еще пару часов до сна опять занимаемся любовью…
— Вот, оказывается, как там у вас на небесах… — говорит потрясенная таким распорядком жена.
— Да какой там на небесах! Я тут, на соседней ферме — кроликом…»

Старый фермерский анекдот

Разросшееся наше хозяйство требовало много внимания и сил, и поездки в Москву вскоре свелись только к самым необходимым. Например, для — так сказать — реализации продукции фермерского хозяйства. В таких случаях кто-то один должен был оставаться «в лавке», и я ни разу не совру, если скажу, что каждый, кто оставался с Оковцами, что называется, один на один, проходил некое испытание, своего рода «оковецкую инициацию».
Больше всего доставалось, конечно, тем, кто о хозяйстве целиком имел смутные представления и в Оковцах бывал наездом. Но и меня участь сия не обошла. А дело было так.
…Кроликов мы начали разводить давно, когда еще у нас не было в хозяйстве крупного и среднего рогатого скота, поведясь на расхожее выражение о том, что «кролики — это не только ценный мех, но и три-четыре килограмма питательного и диетического мяса».
Поначалу все было тихо-мирно — мы с удовольствием ухаживали за двумя парами привезенных из Москвы чуть ли не с какой-то выставки очаровательных «пушистиков», кормили их с рук морковкой, собирали лопухи и все прочее в таком пасторальном духе. Мы потихоньку обзаводились другой скотинкой, которая нас кормила молоком и яйцами, а кроликов держали просто, как говорится, для души.
То ли от такой хорошей жизни, то ли по каким-то еще причинам, но вскоре что-то с нашими питомцами стряслось, и они вдруг стали в бешеном темпе размножаться. Мы все еще наивно радовались богатому приплоду, строили новые клетки и придумывали разные смешные имена. Но когда кроличьи клетки в хлеву стали теснить остальной скот, а наша фантазия на прозвища начала истощаться, мы слегка напряглись. И, посовещавшись, решили обогатить Оковцы новым видом животноводства.
Дело в том, что по какой-то неведомой нам причине никто в Оковцах тогда кроликов не разводил, да и на наши эксперименты местные жители почему-то смотрели скептически. Тем не менее мы с энергией, достойной другого применения, взялись за «рекламную кампанию».
Но первая же попытка реализовать живой товар среди оковецких обитателей потерпела полный провал. К нашему нарастающему ужасу, бесплатно также никто не захотел брать наших питомцев. Все, кому мы предлагали — даже в подарок! — парочку носителей ценного меха и диетического мяса, как-то стыдливо отводили глаза, а некоторые вообще смотрели укоряюще, как будто мы делали что-то неприличное. Теряясь в догадках, мы уже было решили, что в Оковцах существует какой-то еще неизвестный нам негласный запрет, табу на поедание или выращивание кроликов, — как вдруг все разъяснилось.
Один из соседей, человек прямой и бескомпромиссный, заявил нам, что кролики у нас неправильные и даже, скорее всего, больные, потому что у них… не стоят уши!
Сказать, что мы были потрясены — это ничего не сказать. Кролики у нас были упитанные, бодрые, и их свисающие по бокам мордочек лопухоподобные уши ну никак не влияли на способность плодиться. И тот факт, что в нашем хозяйстве за все время «ни одного кролика не пострадало», оковецких жителей никак не переубеждал; все они, как один, стояли насмерть — раз уши не стоят, кроликов есть нельзя!
..Тем временем наша кроличья популяция приняла совсем уж угрожающие размеры, и мы, поплакав, наконец решились на «массовое убийство». Назначили день, пригласили «киллеров», а сами смылись из дома кто куда, чтобы не стать свидетелями душераздирающего зрелища. Зная наше отношение к животным, «убийцы» все проделали быстро и аккуратно, и к нашему возвращению ничто не напоминало о преступлении, шкурки были увезены на обработку, а «диетическое и питательное» было тщательно упаковано.
Еще затемно рано утром «старшая фермерша» была откомандирована в голодающую Москву, а я впервые осталась с Оковцами один, что называется, на один. Я не очень беспокоилась на этот счет, так как хозяйство было налаженное, работа знакомая, а, поскольку дело было в ноябре, и скотину не нужно было выгонять в поле, предстоящая неделя и вовсе казалась мне плёвым делом. Единственное, что было не очень приятно — это в принципе остаться с маленьким ребенком в большом пустом доме, хоть и запертом со всех сторон на засовы. Не то, чтобы я боялась привидений или, наоборот, каких-нибудь лихих людей, но…
На скорую руку накормив скотину, я подоила козу, через марлю нацедила в банку теплое молоко и, выйдя из хлева, направилась к дому, твердо вознамерившись присоединиться к сладко сопящей в своей постели дочке и «придавить» вместе с ней еще пару-тройку часов крепкого осеннего сна.
Настроение у меня неожиданно сделалось приподнятым, точь-в-точь как в детстве, когда взрослые уехали на несколько дней, оставив квартиру в твоем полном распоряжении — когда планов, как говорится, «громадьё», и главное — никто над тобой не висит, делай всё как тебе нравится и, главное — когда хочешь.
И утро было таким замечательным! Ясное небо уже начало розоветь, а погода обещала быть такой же, как стояла всю предыдущую неделю — солнечной, сухой и очень холодной; ночью морозы добирались до невиданных в ноябре двадцати градусов. Вокруг стояла знаменитая оковецкая звенящая тишина, кое-где прерываемая хрипловатым кукареканьем. Я с удовольствием вдыхала вкусный морозный воздух и топала по тропинке к дому, грея руки о теплую банку молока, по-хозяйски оглядывая двор и предвкушая уютную постель.
Но мельком посмотрев на забор, я остановилась. Мне показалось в утренних сумерках, что возле столба, на котором держалась калитка, выросло какое-то новое растение, что-то вроде маленького кустика, которого раньше не было. Дело было, повторяю, в ноябре, да еще в лютые холода.
Недоумевая, я подошла ближе, чтобы получше рассмотреть и по пути заметила еще несколько таких «кустиков», растущих возле каждого столба забора.
Это были очень странные «растения» — у каждого строго по два торчащих прямо из земли длинных, сантиметров по пятнадцать, листа, и даже в темноте было видно, что пары эти разного цвета — от белых до каких-то бурых или пятнистых. А главное — совершенно было не понятно, какие-такие растения могут вырасти за одну ночь, да еще глубокой осенью!
Подойдя ещё ближе и так и не разобравшись, я наклонилась и потрогала один из «кустиков».
И тут, как это часто бывает в подобных ситуациях, меня осенило. Одновременно коснувшись неведомого «растения» и увидев его вблизи, я мигом поняла, что это такое, отчего волосы у меня на голове зашевелились, одним прыжком я влетела в дом, по пути с дикой скоростью запирая все засовы и остановилась только в кухне, тяжело дыша и прижимая к груди чудом уцелевшую банку молока.
Это были уши! Пар шесть или семь кроличьих ушей, равномерно торчавших прямо из земли по всей правой стороне забора. Мне даже думать не хотелось о том, откуда они там взялись, ничего рационального, кроме внезапного нашествия кролей на наш дом, мне в голову не приходило, зато мистического было хоть отбавляй. Чего стоила навязчивая мысль о целой толпе убиенных накануне невинных существ…
Заснуть я так и не смогла. Но в окно решилась выглянуть только когда окончательно рассвело. Все уши были на своих местах — то есть там, где я их обнаружила утром.
Я плохо переношу, когда мне что-то непонятно, а потому, содрогаясь от отвращения и вооружившись перчатками, я решила во что бы то ни стало разъяснить этот феномен. Тем более, что при свете все же выглядело не так страшно.
…Это действительно были уши. И они были БЕЗ кроликов. То есть одни уши, очевидно, перепавшие Чаните от «киллеров» и аккуратно прикопанные ею в качестве запасов в мерзлую землю. Наша собака, как я уже говорила, страдала страстью к накопительству, но сильные морозы, превратившие землю в бетон с тонкой прослойкой песка сверху, не позволили спрятать запасы глубоко, как это она обычно делала.
Это приключение было своего рода прививкой, после него мне почему-то уже не страшны были ни привидения, ни лихие люди, то и дело приходившие в ночи за «беленькой».
А уши я долго не убирала. Они так и стояли, не без ехидства напоминая оковецким жителям, что наши уши — самые стойкие уши на свете.